Михаил Перепелкин: «Переводчик вещей» Виктор Агальцов

Сегодня позвонила Татьяна Самойлова и сообщила о том, что не стало Виктора Агальцова. Поэта Виктора Григорьевича Агальцова, многие годы работавшего самарским дворником.

Мы познакомились несколько лет назад, когда впервые за долгое время поэтического молчания Агальцов решил что-то напечатать. А скорее всего – решил не сам, а настояли те, кто понимал, что мести дворы – это не всё, что он может. Далеко не всё. Тогда же я – по просьбе Т. И. Самойловой – написал к этой книжке *(«Песни дворника». Самара. НП «Дом искусств. 2013 — прим. ред.») предисловие… Отныне жёлтой листвы на осенних самарских улицах будет больше, а о том, про что шепчут земля и бегущий по траве ветер, мы уже никогда не узнаем.

Переводчик вещей

«Да нет, этого не может быть!.. С другой стороны — как же не может, если это так и есть? Вот, например, ну, хотя бы это… Как несобранная ягода, дождь прозрачен и насмешлив, и тепло от красных яблок, и светло от чьих-то песен… Что я говорил? Нет, что я говорил – несколько секунд назад? Этого не может быть! Или вот, тоже из этого же крохотного стихотвореньица: и по дереву стекая, стынет жёлтая смола, выпадают, созревая, капли, яблоки, слова… Хорошо, но – каким образом? Или ему кто-нибудь рассказал об этом, но кто?». Так я разговаривал сам с собой, читая книгу стихов Виктора Агальцова. Впрочем, книгу – это громко сказано. Книжечку. Даже – книжоночку. Меньше ста страниц, всего несколько десятков стихотворных текстов. Так, в общем-то, почти что ерунда, но…

…но откуда ему это может быть известно? Про то, как мне было, кажется, лет пять, не больше, и шёл этот самый летний дождь, прозрачный и насмешливый, стыла, стекая по дереву, жёлтая смола, и кругом было красно от ягоды. Так красно, что не надо было даже искать её, наклоняясь и приподнимая мокрые от дождя широкие листья. И яблоки. Они, разумеется, тоже там были. Потому что их не могло не быть. И слова, «выпадали» слова…
А я всё читал и читал эти стихи. Вслух, самому себе. Торопясь добраться до конца одной страницы и со страхом переворачивая её, чтобы начать читать дальше. И снова поражаться тому, что он всё про меня знает. Точнее – нет, не всё, и может быть – далеко не всё. Но он знает про меня что-то такое, после чего можно не знать тысячу вещей и всё-таки знать самое главное. И ведь что самое удивительное: я никому и никогда об этом не говорил ни слова, а может быть – прятал это даже от самого себя, чтобы не спугнуть, не разрушить случайным неверным воспоминанием. А ему это, оказывается, было известно, и теперь он рассказывает мне обо мне же самом. И все найденные им слова – те самые, верные.

Скажем, вот: «…шел свет, настраивая струны. По всем приметам – точно в срок. Вонзались солнечные струи в сырой, дымящийся песок». Я даже знаю, где именно лежал этот песок, и могу, если надо, привести, показать вам это место. В него и врезались солнечные струи, — правда, мне тогда казалось, что замечаю это только я, а оказалось – нет. Он тоже их заметил, и не просто заметил – запомнил, и не просто запомнил – сохранил.
И так почти со всем, что есть в этой удивительной книге, наполненной ветром, яблоками, утренними словами и прозрачными насмешливыми дождями. Впрочем – дожди здесь не только насмешливые. Ещё бесцветные. Моросящие. Прошлые и будущие. Иногда – ливни, а иногда – так себе, можно даже обойтись без зонта, но это – если нет ветра, а это – большая редкость. Потому что ветер здесь почти всегда – бегает наперегонки с листьями, переворачивает страницы в книжке-книжонке, бродит по опустелым дачам…

В общем, погодка – та ещё. Пастернаковская погодка. Как, впрочем, и ещё многое в этих стихах – из него же, из Пастернака. До такой степени, что иногда, читая, вдруг ловишь себя на мысли, что в руки тебе – откуда? как? – попал целый том неизвестных стихотворений переделкинского гения, в некоторых своих «узелках» ничуть не уступающих хрестоматийным строчкам из «Сестры моей – жизни» и «Когда разгуляется».
И о н а тоже, разумеется, пришла оттуда же – из Пастернака, из тетрадей Юрия Живаго, тех самых, найденных кем-то после его смерти и последней встречи с н е й. Это е ё — железом, обмокнутым в сурьму – когда-то вели «нарезом» по его сердцу. И это о н а – одна, в пальто осеннем, без шляпы, без калош, борясь с волненьем, стояла под снегопадом. И это о н а же – в тыщах вод берёт начало и в тыщах вод отражена. «Ты так на сущее похожа, что я, волнуясь и любя, твержу наивно: невозможно ни мне, ни миру без тебя».

Правда, есть среди стихотворений Виктора Агальцова и совсем другие, не-пастернаковские, но – не менее интересные и по-настоящему волнующие. Например, совершенно очаровательный «Город» — с его прозрачными (снова – прозрачными!) домами, тутовыми ягодами и с котами, ударяющими лапами по жёлтым струнам. «И, скользя сквозь плещущийся сад, на перила яблоки летят…».

Особо хочется сказать ещё о таком, как будто бы – неожиданном, свойстве этих стихов, как их глубочайшая внутренняя историчность. Я бы даже сказал – напряжённая включённость в историю страны и живущих в ней людей, и удивительная сопричастность их судьбам. Неожиданным это свойство может показаться потому, что как будто бы поэт об истории ничего и не говорит. Да что там – просто даже её не замечает! Какая история, если столько насущных дел – мести опавшую листву, радовать землю?.. Но в том-то вся и штука, что говорить об истории и не нужно. Нужно просто чувствовать, что она – рядом, в тебе самом и в тех, кто ходит по тем же дорогам, что и ты. «Нам скорость лица обжигает, И глохнем мы от высоты. Но вечным пламенем пылают у нас за спинами мосты». Скажем так: история – это мера вещей, мосты – пылающие за спинами и озаряющие этим пламенем сегодняшний день, в котором только дожди, капли и яблоки. И за спиной у В. Агальцова, родившегося в 1943 году, эти мосты горят так же ярко, как они горели семьдесят лет назад.
Капли, яблоки, слова… Что-то здесь есть ещё? Сразу не заметное, ускользающее от беглого взгляда. Что?.. Молчание? Да, пожалуй, молчание. Редкое. Ёмкое. Молчание земли, деревьев, ветра… Как следует из короткой биографической справки о поэте в аннотации к книге — молчание, длившееся без малого тридцать лет. Ещё чуть-чуть – и впору будет сравнивать Агальцова с Ильёй Муромцем, тридцать три года просидевшим на печи перед тем, как отправиться совершать подвиги. Но Агальцов – не сидел на печи, — он хоть и молчал, но молчал, священнодействуя, скрепляя этим священным молчанием найденные им смыслы, лелея гармонию. Его «песня красная»… «долго плавно прорастала, качаясь тихо на ветру», но уж теперь, когда она проросла, «всё, что прожитым казалось, что можно было забывать, нежданно к людям возвращалось, и начинало волновать».

В одном из своих стихотворений, которые рука не поднимается назвать ныне широко употребительным и бездушным словом «текст», Виктор Агальцов сравнил поэта с «переводчиком вещей». Таким переводчиком, научившимся понимать язык дождя, яблок и ещё очень многих превосходных вещей, хочется мне назвать и самого Агальцова, благодаря которому мы тоже можем узнать кое-что о том, про что говорят земля и бегущий по траве ветер.

Михаил Перепёлкин

Performance:литературно-художественный, публицистический журнал / Гл. ред. Т. Самойлова. – Самара: ООО «ДОМ». – 2013. – № 45 – 46.